ДЕМОНСТРАЦИЯ

Он поворачивает голову, и за его левым ухом я вижу несомненный знак Исцелённого: треугольный шрамик, остающийся после Процедуры — там хирурги вставляют такую специальную трёхконечную иглу, предназначенную для обездвиживания пациента, иначе Процедуры как следует не провести. Люди демонстрируют свои шрамики наравне с нагрудными знаками почёта. Вряд ли ты увидишь хотя бы одного Исцелённого с длинными патлами; а те женщины, которые не носят короткую причёску, всегда старательно зачёсывают волосы назад.

БЕЗ ЧУВСТВ

Какое счастье, что регуляторы решили ввести сегрегацию, не то моя жизнь превратилась бы в постоянный кошмар. Представьте себе, каково это — чувствовать раздражение, смущение, неловкость и недовольство, причём всё одновременно.

ЭНЕРГЕТИКА БУДУЩЕГО

Кругом в окнах зажигаются огни — по большей части свечи и керосиновые лампы. Я в бедном районе, здесь всё отпускается по нормам, особенно газ и электричество.

ПАРОЧКА АВТО

Сейчас три тридцать, занятия во всех учебных заведениях закончились, и улицы заполнены возвращающимися домой студентами. Мимо с грохотом проезжают несколько автобусов и даже протискивается парочка автомобилей. Считается, что машины приносят удачу, поэтому, когда они проезжают мимо, люди тянут к ним руки и проводят пальцами по сверкающим капотам и чистым блестящим стеклам, которые в результате очень скоро перестают сверкать и блестеть.

ТОТАЛ КОНТРОЛЬ

Группы регуляторов — одни из них находятся на официальной службе правительства, другие — добровольцы из числа граждан — патрулируют улицы каждую ночь: выискивают зазевавшихся Неисцелённых — нарушителей комендантского часа, проверяют, не происходит ли где на улице или (если гардины не задёрнуты) в домах что-нибудь недозволенное, ну, там, двое Неисцелённых трогают друг друга или идут рядом после наступления темноты, а случается, что и двое Исцелённых творят нечто такое, что «можно рассматривать как постпроцедурный рецидив deliria», например, слишком страстно обнимаются и целуются. Редко, но такое всё же случается.

СИМПТОМЫ «СМЕРТЕЛЬНОЙ» БОЛЕЗНИ

Регуляторы подчинены непосредственно правительству и работают в тесном сотрудничестве с учёными из лабораторий. Именно после доклада регуляторов мою маму послали на её третью Процедуру. Однажды ночью почти сразу после второго неудачного сеанса Исцеления патруль подсмотрел, что она плачет над какой-то фотографией. Это была фотография моего отца. Мама забыла плотно задёрнуть занавески. Через пару дней она снова оказалась в лаборатории, на операционном столе…

У КАЖДОГО СВОЙ НОМЕР

— Магдалина Элла Хэлоуэй, — повторяет он, одним движением длинных пальцев раскрывая документ, и внимательно изучает мой личный код — номер, присвоенный каждому гражданину США. Первые три цифры кода обозначают твой штат, следующие три — город, следующая три — семейную группу, к которой ты принадлежишь и, наконец, последние четыре — это твой личный код.

РОСКОШЬ БУДУЩЕГО

Мне всегда хотелось увидеть, как выглядит её дом изнутри, и пожалуйста — там всё именно так, как я и представляла — сплошная роскошь. У Дэвисов тоже имеется автомобиль, и кругом множество электроприборов, которые, конечно, все используются: посудомойки и стиральные машины, и сушилки, и огромные люстры, усеянные десятками и десятками лампочек.

ЖИЗНЬ ПОСЛЕ «ИСЦЕЛЕНИЯ»

После выпуска большинство из нас никогда больше не увидят друг друга, а если даже мы когда и встретимся, то это будет по-другому. Мы станем другими. Мы станем взрослыми. Нас исцелят, классифицируют, пронумеруют, снабдят пояснительными табличками, подходящими партнёрами и аккуратно воткнут, словно булавки с перламутровыми головками, в полотно жизни — туда, где нам надлежит сидеть, вернее, катиться по накатанной, хорошо выверенной дорожке…

ФИЛЬТРЫ ИНФОРМАЦИИ

Все вебсайты, всё их содержимое пишется специальными правительственными агентствами, включая Перечень Дозволенных Развлечений, который пересматривается раз в два года. Электронные книги идут в БРК — Библиотеку Разрешённых Книг, а фильмы и музыка — в БРМФ, и за маленькую плату можно скачать их на свой компьютер. Если он у тебя есть. У меня нет.

ЗАПРЕЩЁННАЯ МУЗЫКА

Видела бы ты, что они пишут!.. И о чём! Об Исцелении, например. Оказывается, не только Изгои не верят в него. Знаешь, сколько людей там, в большом мире, которые… — Я смотрю на неё так пристально, что она опускает глаза и меняет тему: — А послушала бы ты музыку! Безподобная, чудесная, ты никогда ничего подобного не слышала. От неё просто крышу срывает, понимаешь? От неё хочется орать, прыгать, куда-то двигаться, что-нибудь сломать, плакать хочется…

ВЕЗДЕ СТЕНЫ

— Нам не стоило бы даже говорить об этом, Ханна! Ведь кто-нибудь может…

— Может что? Подслушать? — обрывает она меня. — Боже, Лина! Мне и это тоже осточертело! А тебе? Не обрыдло постоянно озираться — а ну как там кто заглядывает тебе через плечо или слушает каждое твоё слово? Вынюхивает не только, чем ты занимаешься, но и о чём думаешь? Я не могу! Не могу дышать, не могу спать спокойно, двигаться не могу! Словно повсюду одни стены, куда ни пойдёшь — бум! Стена. Захочешь чего-нибудь — бум! Другая.

— Приходи! В десять тридцать, ферма «Поющий ручей» в Страудуотере. Музыка, танцы… Словом, будет весело! Ведь надо же успеть испытать всё, понимаешь, всё! — прежде чем нам отчекрыжат половину мозга!

ВОСПОМИНАНИЯ О МАМЕ

Это вовсе не значит, что у меня не осталось никаких воспоминаний о маме. Осталось, ещё сколько! Особенно если учесть, что она умерла, когда я была совсем крохой. Помню, например, вот что: когда выпадал свежий снег, она давала мне пару мисок и посылала на улицу — набрать снега. Когда я возвращалась, мы наливали в снег кленовый сироп и затаив дыхание наблюдали, как он почти моментально застывает янтарными нитями, закручивающимися в причудливые узоры — хрупкие, филигранные, похожие на кружево, только съедобное. Ещё помню, как мы ходили с ней на пляж у Восточного Променада и она всегда напевала что-то весёлое, когда плескалась со мной в воде. Не знаю — может, в то время в этом и было что-то странное. Другие матери учили своих детей плавать. Другие матери окунали своих младенцев в воду, мазали их кремом от загара, чтобы нежная кожа не обгорала, словом, делали всё, что положено заботливым матерям — в соответствии с наставлениями, содержащимися в главе «Для родителей» Книги Тссс.

Но они не пели.

Помню, как она приносила мне тарелки с поджаренным хлебом, когда я болела, и целовала мои царапины, когда я падала и обдирала коленки. Один раз, помнится, я грохнулась с велосипеда и, само собой, разревелась. Мама подняла меня на ноги, обняла и стала утешать; но тут какая-то прохожая тётя ахнула и заявила ей: «Постыдились бы!», а я не поняла, почему это мы делаем что-то стыдное, и заплакала ещё сильней. После этого случая она обнимала и успокаивала меня только тогда, когда никто не видел. На людях же она лишь хмурилась и говорила: «Ничего страшного с тобой не случилось, Лина. Вставай».

А ещё мы устраивали танцы! Мама называла их «танцы с носками». Потому что мы сворачивали ковёр на полу гостиной, потом надевали свои самые толстые носки и принимались носиться по всему дому, скользя по начищенным половицам, словно конькобежцы. Даже Рейчел — и та принимала участие, хотя всегда утверждала, что уже слишком взрослая для всяких там младенческих забав. Мама плотно задёргивала занавеси на окнах, а щели внизу обеих дверей — как с улицы, так и из сада — забивала подушками; потом врубала музыку на всю — и начиналось веселье! Мы хохотали так, что в постель я всегда отправлялась с ноющим животом.

В конце концов я поняла, что она задёргивала занавеси во время наших «танцев с носками», чтобы нас не увидел проходящий по улице патруль, что забивала подушками щели в дверях, чтобы соседи не нажаловались — мол, музыка слишком громкая и смеются слишком весело. Ведь всё это — первые сигнальные звонки deliria. У мамы был кулон в виде серебряного кинжала, который она всегда носила на цепочке вокруг шеи. Этот кулон — военный знак отличия, оставшийся от моего отца, а он в свою очередь унаследовал его от своего отца, моего деда. Так вот, я поняла, почему она всегда прятала цепочку под воротник, когда выходила из дому — чтобы никто его не увидел и не заподозрил что-то неладное. Я поняла, что все счастливейшие мгновения моего детства были коварным обманом чувств. Этого нельзя было делать! Противозаконно и опасно. Мало того — ненормально. У мамы мозги были набекрень, и я, возможно, унаследовала от неё эту придурь.

ФЕРМЫ БУДУЩЕГО

Большинство ферм принадлежит крупным корпорациям, на них содержатся огромные стада скота, а работают там по большей части сироты.

ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Нарушать комендантский час — это плохо, слушать запрещённую музыку — это ещё хуже. Но преступать закон сегрегации — одно из самых страшных нарушений. Из-за него Ива Маркс была преждевременно подвергнута процедуре, а её дом обезображен позорными граффити; из-за него Челси Бронсон выгнали из школы — потому что она, как говорили, нарушила комендантский час с мальчиком из Спенсер Преп — а её родителей без объяснения причин уволили с работы, после чего вся семья вынуждена была освободить дом. А ведь в случае с Челси не было даже никаких доказательств. Хватило и слухов.

УСТАМИ ИЗГОЯ

— Как я ненавидел этот город! Ненавидел так, что ты даже представить себе не сможешь. Все эти дома, и люди, ползающие, как снулые мухи, и вонь, и скученность, и правила — бесконечные правила, куда ни повернёшься. Правила и стены, стены и правила. В Дебрях было не так. Я чувствовал, будто меня засадили в клетку. Мы все в клетке. Границы — вот её решётки.

Я в ошеломлении. Вот это да! За все семнадцать лет и одиннадцать месяцев своей жизни мне ни разу не пришло в голову подобное. Я настолько привыкла думать, что границы охраняют нас от внешних напастей, что мне и в голову не могло прийти — на самом деле они запирают нас внутри.

ВЛЮБЛЕНИЕ

Дезориентация, рассеянность, трудности с концентрацией внимания — все хрестоматийные признаки Первой Фазы deliria. Но мне до лампочки. Если б, например, при воспалении лёгких было так же хорошо, то я согласна хоть всю зиму простоять в сугробе без пальто и босиком. Или отправиться в больницу и перецеловать там всех больных пневмонией.

РАЗОБЛАЧАЯ ЛОЖЬ

И вот мы уже у заграждения. Алекс взвивается в воздух и, кажется, на секунду зависает в нём. Я готова завопить: «Стой! Не надо!» и уже заранее слышу громовой разряд и шипение, когда в его тело выстрелит пятьдесят тысяч смертоносных вольт, но… Алекс повисает на ограде, а та молчит и только качается под его тяжестью, мёртвая, холодная — как он и предсказывал.

Мне надо бы поспешить за ним, но я не могу. Не вот так же сразу! Осознание свершившегося чуда медленно заполняет мой разум и прогоняет страх. А я-то с самого детства испытывала священный ужас перед пограничным заграждением! Никогда не подходила к нему ближе, чем на пять шагов — нам буквально с пелёнок вдалбливают, что этого нельзя делать. Нам внушают, мол, подойди ближе — и поджаришься. Ещё уверяют, что сердце не выдержит высоковольтного разряда и моментально остановится. А сейчас я протягиваю руку к стальной сетке ограды и, не касаясь, провожу над ней пальцами. Мёртвая, холодная и безвредная, как те проволочные заборчики, что окружают детские площадки и школы. В этот момент до меня со всей ясностью доходит, какую беспардонную ложь нам скармливают власти, в каком сплошном вонючем вранье, как в дерьме, утопает весь Портленд. Целый город со всех сторон окружён усиленным периметром лжи.

И СНОВА ЛОЖЬ!

Нам врут обо всём: о заграждении, о не-существовании Изгоев; можно насчитать ещё хоть миллион развесистых клюкв. Нам внушают, что рейды — они для нашего же блага. Нам вещают, что регуляторы существуют исключительно только для того, чтобы охранять закон и порядок.

Нам твердят, что любовь — это заразная болезнь. Нам говорят, что она неизменно заканчивается смертью.

Впервые за всё время я осознаю, что это наверняка тоже ложь.

КРАСИВО НАЗВАННЫЙ ГЕНОЦИД

— Здесь была улица, — напряжённо говорит Алекс, подчёркивая слово «была». — Её разрушили во время блица. Таких улиц тысячи и тысячи по всей стране. Бомбы. Сплошные руины.

Меня пробирает дрожь. Не удивительно, что возникло чувство, будто я на кладбище. Так оно, по сути, и есть. Блицкриг, или просто блиц, — это военная кампания, которая длилась целый год. Она произошла задолго до моего рождения, моя мама тогда была совсем кроха. Целью блица было избавиться от всех Изгоев, а заодно и отказников, не захотевших оставить свои дома и переехать в признанные города. Мама как-то рассказывала, что её самые ранние воспоминания — это грохот падающих бомб и запах гари.

По её словам, этот запах держался в городе ещё много лет, а иногда ветер приносил с собой тучи пепла.

Мы продолжаем свой путь. У меня глаза на мокром месте. Здесь всё не так, как меня учили на уроках истории: сверкающие улыбками лётчики вздымают отогнутые вверх большие пальцы; народ внутри границ пляшет от счастья, потому что уж теперь-то мы в безопасности; дома, рассадники отказничества, сожжены до основания, чисто и аккуратно, словно стёрты с экрана компьютера. В учебниках истории как-то замалчивают факт присутствия людей в этих домах, их вроде как нет, так, призраки, тени, нереальные и несуществующие. Но идя рука об руку с Алексом по разбомблённой дороге, я проникаюсь сознанием того, что всё было совсем не так, как в книжках. А были пожары, и разрушения, и вонь, и кровь, и запах горящей плоти. Здесь жили люди; они гуляли, обедали, разговаривали по телефону, жарили яичницу, пели в ванной… У меня всё в душе переворачивается — столько в ней печали, столько гнева на тех, кто совершил всё это.

ЧТО ТАКОЕ ПОЭЗИЯ?

Некоторые книги выглядят такими старыми и хрупкими, что я боюсь к ним и пальцем прикоснуться: как бы не рассыпались. Беззвучно повторяю имена на корешках — во всяком случае те, что могу разобрать: Эмили Дикинсон, Уолт Уитмен, Уильям Уордсворт.

Алекс вскидывает на меня глаза.

— Это поэзия.

— Что такое поэзия? — Этого слова я никогда раньше не слыхала, но мне нравится его звучание. Оно элегантно и просто, как красивая женщина, плавно кружащаяся в длинном бальном платье.

ТЕЛЕВИДЕНИЕ БУДУЩЕГО

— Ну, знаете, как обычно. Смотрели телек. У Ханны вообще-то целых семь каналов.

МУЖ, ПОДОБРАННЫЙ ГОСУДАРСТВОМ

В наступившей тишине я могу отчётливо расслышать, как Брайан сопит при дыхании. Такое впечатление, что у него в носу какой-то зверь испускает свой последний вздох.

Перехватив мой удивлённый взгляд, миссис Шарфф объясняет:

— Брайан страдает астмой.

— О, — отзываюсь я.

— А аллергия делает её ещё хуже.

— Э-э… На что у него аллергия? — спрашиваю я, потому что она явно ожидает этого вопроса.

— На пыль, — с нажимом отвечает она, как будто с самого порога только и ждала, как бы ввернуть это слово. Она обводит комнату неодобрительным взглядом, и хотя гостиная сияет чистотой, Кэрол всё равно краснеет. — И на растительную пыльцу. На собак и кошек, конечно, на арахис, морепродукты, пшеницу, молочные продукты и чеснок.

— Вот не знала, что можно иметь аллергию на чеснок, — ляпаю я.

— У него лицо раздувается, как мехи у аккордеона. — Миссис Шарфф обращает на меня осуждающий взгляд, как будто его аллергия — это моя вина.

— О, — снова роняю я, и опять повисает неловкая тишина. Брайан вообще молчит, как в рот воды набрал, и только сопит ещё громче, чем раньше.